За помощь в написании этой статьи я выражаю особую благодарность дипломированному психиатру Сергею Дмитриеву. Несмотря на то, что тема клинического страха перед властью до сих пор не раскрыта научным сообществом, он указал на состоятельность проблематики и основные моменты, интересующие современную психиатрию в этом вопросе. Сергей Алексеевич, большое спасибо!

Импириофобия (от лат. imperio – «повелеваю», и др.-греч. φόβος — «страх») – психопатологический симптом, иррациональный страх всего, что связано с властью, властными отношениями и структурами власти. Как и любая фобия – это сильно выраженный упорный навязчивый страх, необратимо обостряющийся в определённых ситуациях и не поддающийся полному логическому объяснению. Следует разделять импириофобию и «империофобию» – в народном языке последняя является крайней неприязнью к имперской форме государственного устройства,  клиническим страхом чаще всего не является и носит риторический характер.

Импириофобия, как и все клинические фобии, может сопутствовать некоторым неврозам, однако она не всегда развивается на фоне каких-либо психических расстройств. Ученые пока не пришли к единому мнению о причинах абстрактных фобий. Известно лишь то, что они всегда являются признаком внутренних конфликтов человека. Причиной импириофобии может оказаться перенесенное в прошлом несчастье, связанное с представителями власти как таковой (милиционер больно толкнул в детстве). Но, с точки зрения психоанализа, не это является причиной импириофобии. По утверждению психоаналитиков, фобия — это следствие психической незащищенности и ощущения опасности, испытанные в детстве, на фоне высокой общей тревожности и низкой стрессоустойчивости организма.

Для выявления импириофобии часто используют тест на тревогу и фобии, так называемую шкалу Занга для самооценки тревоги (ZARS). Согласно бихевиористской теории, общая тревожность может выражаться в актуальных для человека фобиях, а не конкретные фобии являются причинами общей тревожности. Таким образом, импириофобия это общее психопатологическое расстройство, обусловленное неприятными контактами с представителями власти в прошлом, или контактами, трактуемыми как негативные.

Однажды мы с очень близким мне человеком Ксюшей Б. зашли на пятый этаж ТЦ «Галерея» на Лиговском проспекте Санкт-Петербурга чтобы перекусить в обеденный перерыв. Там, как и во многих современных торговых центрах, была большая площадка, заставленная столиками и значительный выбор сетей быстрого питания. Среди различных макдональдсов там в неудачном месте затесалась стойка восточной кухни, где можно было купить хычин, шаверму и прочие восточные блюда. Успехом она не пользовалась, но блюда выглядели свежими и аппетитными. Тогда я и задумался о пищевой аккультурации в современной России.

Вообще что касается пищевого релятивизма русский народ в целом очень открытый и ест что попало. Это приводит к очень интересным парадоксам. Мы их рассматривать не будем, потому что там действуют законы, мне не очень понятные, но к аккультурации отношение имеющие очень опосредованное. Например, Россия – вторая страна, в которой популярным блюдом являются суши, сашими и роллы, хотя явного физического и коммуникативного контакта с носителями японского культурного кода нет. Была в районе 2000-го года какая-то легкая истерия на тему оккупации китайцами и японцами, и ее первых признаков вроде растущего числа заведений азиатской кухни, но она быстро спала. Вполне возможно, что это предвыборное. В Петербурге начали появляться китайские кафе, потом их очень резко вытеснили японские, но ни китайцев, ни японцев, массово ходящих в эти кафе, не наблюдалось, и истерика не переросла в массовый психоз. В Москве, думаю, был тот же процесс. Различные «Две палочки», «Япона-мамы» и другие стилистически восточные сети заняли города и стали объектом пейзажа. Я думаю, основанием была мода на восточное: единоборства, анимэ и прочее. В любом случае, это не аккультурация. Так что рассмотрим только те формы, где был реальный транскультурный контакт и аккультуративные практики. Например, шаурма.

Ларьки с шаурмой (московский этнологизм, в Петербурге – шаверма) открылись в связи с появлением постсоветских мигрантов. Они были дешевы, экономны и повсеместны. Изначально они были рассчитаны на кормежку соотечественников, которые приехали на заработки в Россию. Денег они много не зарабатывали, поэтому шаурма была обычной пищей на обед. Но не все так просто…

В Российской Федерации сложилось довольно своеобразное правовое пространство, заниматься в котором правозащитой интересно и увлекательно. Как и в западных странах, странах победившей диктатуры закона, право подменяет коллективную этику в условиях, когда любая этика подвергается деструкции. В нашем случае и диктатура закона не достроена, и коллективная (традиционно-общинная?) этика уже разворована на разные коммерческие проекты – от МММа до гей-парада. В этом поле неопределенности появляется своеобразная модель правозащиты, которую можно смело называть «русской».

Перед этим давайте отметим сразу, что диктатура закона это и есть диктатура. В идеальном состоянии оно требует от человека юридически стерильного поведения. То есть если в квартиру к вам вламывается грабитель, начинает палить во все стороны, а вы его ненароком убьете, должны сесть и он и вы. А если в ситуации, когда кто-то хоронит ядерные отходы в чистом поле, и об этом знают жители села неподалеку, сесть должны и хоронители отходов, и селяне, потому что: а) препятствуют исполнению служебных обязанностей, или б) не сообщают об экологической опасности – в зависимости от поведения этих самых селян.

Для борьбы с диктатурой закона и хоть какого-то сохранения здравого смысла государства создают экспертные учреждения. В их задачи входит «дать трактовку» и «заключение», чтобы прямое идеальное исполнение «диктаторских» законов ударялось о подушку безопасности человеческого фактора в виде шизофренической казуистики и софизма. Хотя и эти комиссии тоже иногда дают осечки (вроде указания в объявлении «сдам квартиру для русских»). Неважно, отдельная это контора экспертов или это судья в системе прецедентного права – функция одна и та же – словестными выкрутасами сгладить углы диктатуры закона.

Другой механизм – «совершенствование законодательства» – накручивание дополнительных условий и ограничений для действующих законов для их уточнения. В результате физический объем текста российского законодательства растет до таких масштабов, что никто в стране не в состоянии осилить за свою жизнь (а в идеале – за школьные годы) все российское законодательство (это не мешает народу требовать знание этого законодательства от натурализующихся мигрантов, что характерно).

Очевидный факт, что Россия страна дикая и в ней не хватает демократии. Вернее не так: Россия не соответствует высоким стандартам демократии. Это не одно и то же. Демократии как таковой может быть полно, но это не значит, что страна отвечает стандартам (кем и для чего придуманным?) этой самое демократии. А поскольку стандартизированной демократии в стране нет, надо брать какой-то стандарт и подгонять под него нашу отечественную демократию, чтобы она им соответствовала.

Далее программа по приведению российской демократии в соответствии с западными высокими и современными демократическими стандартами. Слабонервным лучше не читать.

1. В России нет нормальных демократических выборов. Поэтому возьмем за основу выборную систему США. Она, как известно, двухуровневая. Таким образом, предлагается ввести институт выборщиков, чтобы мы выбирали черт знает кого, чтобы затем эти люди, черт знает откуда взявшиеся, узким кругом смогли выбрать президента, губернаторов или депутатов Государственной Думы. Эта система работает там, где народ не может проголосовать мозгом, и голосует либо сердцем, либо желудком. Для того чтобы выбор того же губернатора был компетентным (и не побеждали всякие горячевы, еврокимовы и прочий сброд), население региона выбирает себе надмозг в виде небольшой коллегии выборщиков, которые уже выбирают самого губернатора.

По понятным причинам выборщики могут оказаться вполне себе членами «Единой России», но это не так важно. Главное же не наличие или отсутствие демократии, а соответствие формальным признакам демократического стандарта. Только соответствие стандарту позволяет вступить в клуб развитых демократий западных стран.

2000-2004 – альфа-тест,
2004-2008 – бета-версия,
2012-2018 – лицензионное президентство…

Еще года три назад я думал, что Путин найдет себе «преемника» подостойнее и просто совершит не «рокировку», поменявшись местами с фигурой послабее, а «обмен фигурами», сменив одного «преемника» на другого, однако случилось нечто первое. Владимир Владимирович не большой знаток шахмат и в целом слабо знаком с разнообразием тактических комбинаций. Так что пока большинство возмущается тем, почему Путин вернулся и будет баллотироваться на третий срок, давайте поразмышляем, а были ли у него какие-нибудь другие варианты?

Российская история не создала никаких достойных механизмов утилизации политиков. Все, кто так или иначе приходит во власть, удерживаются в ней и, несмотря на системное давление, все равно находится в административно-кадровом потоке, даже если эти политики вырабатывают свой ресурс и когда заканчивается гарантийный срок. По большому счету, конец политической карьеры – это смерть. Что во времена империи, что во времена СССР. Сегодня этой альтернативе тоже неоткуда взяться: любые прочие институты находятся в жалком и подчиненном власти положении.

Когда начинаешь расспрашивать друзей об их мечтах, очень часто убеждаешься, что мечта как таковая тоже может стать объектом менеджмента и программирования. Во всяком случае, тот круг общения, с которым я, так или иначе, имею дело.

Начинается с простого – что такое мечта? Мечта – объект идеального завтра в каком-то своем узком срезе. У кого-то идеально завтра подразумевает белый кожаный диван, у кого-то полное ведро демократии, которая ушатами льется на граждан нашей страны, у третьих удачно выйти замуж. В любом случае, эта мечта как-то родилась. А вернее, была когда-то кем-то навязана.

Мечты навязываются рекламой, включая социальную, общественным мнением, авторитетами. Вопрос «умеет ли этот человек мечтать?» фактически означает насколько человек внушаем. Мозг сам по себе не может воспроизводить мечты, чтобы мечта появилась, в человека должен быть вброшен и раздражитель и средство его преодоления, которые только накручиваются различными мыслеформами, обилие которых и выглядит как мечта, и является ею.

Довольно любопытный заход сделали на днях с Леонидом Армером по поводу отношения к телу с точки зрения язычества и христианства. Я неожиданно задумался о том, почему украшение тела татуировкам и пирсингом – сугубо языческая традиция, а сохранение тела в первозданном виде – христианская – и шире, авраамическая.

Мысль приятеля в общем сводилась к тому, что тело в разных религиозных системах воспринимается по-разному. Если для христианина тело – это то, что тебе Бог дал в кредит на время пребывания на Земле (и потом в идеале его следовало бы вернуть обратно в землю, откуда из глины Бог его и сконструировал), то для язычника тело – это оператор, который можно накрутить, усовершенствовать, добавить разных апдейтов, знаков, символов, металлических, деревянных и костяных вставок для различных задач. Для христианина судьба предопределена Богом, для него нет возможности вносить в него существенные коррективы. Для язычника судьба не определенна, поэтому он может влиять на нее, внося в тело дополнения и убирая из него что-то лишнее. И когда на т.н. «русские марши» выходят бравые молодчики с руническими татуировками вокруг торса и горла, это, безусловно, язычники, люди с языческой ментальностью или близкой к таковой.

Я это пишу не потому что решил зарядить какой-нибудь теологический спор. Просто это имеет важное значение для инновационного пути России.

Когда в 2001-2005 году Россию наводнили разного рода сетевые структуры, которые где проводили акции, где выпускаю литературу, где просто промышляли провокациями, у политического класса начало складываться устойчивее впечатление, что это какие-то неуязвимые сети, которые успевают перегруппироваться. Когда система, полная иерархических связей и соподчинений, готовится к удару, агенты сети расплетаются в разные стороны и потому, мол, этот удар приходится куда-то в пустоту.

Особый ужас начался когда в разных дружественных странах, как говорят на Западе «с неустойчивыми демократиями», сети начали валить режимы один за другим, сминая всю иерархическую элиту одной единой приливной волной.

Наверняка в будущем будет расширен список конвенционного искусства. Во-первых, давление нетрадиционалов будет прессовать троицу искусства: музыка, литература, живопись (и прибившееся к ним кино). Во-вторых, качество развития нетрадиционных видов искусства будет расти. Я не говорю про всякие инсталляции, когда закрепил посреди проезжей части стул на одной ножке, и вот уже инсталляция. Знаю, развлекались. Нет, я говорю о простых интертейнмент-темах, которые будут позже конвенционально признаны как искусство. Например, компьютерные игры. В них сюжет, качество картинки и личность героя часто превосходит киношные, но этому нет до сих пор экспертной оценки (Max Payne в игре обошел по качеству многократно кино-аналог). Есть правда минус, все компьютерные игры построены на эксплуатации темы убийства или насилия. Даже в гонках когда наедешь на кого-нибудь, кишки в разные стороны разлетаются.