Последние дни меня постоянно атакуют какие-то блядского вида девицы (не все, есть вполне приличные вроде Елены Бехтеевой и Маша Воронина), которые пытаются затянуть меня в группы вКонтакте и научить меня «реальной демократии». Группы создавались людьми, которые живут, не приходя в сознание, поэтому называются нелепо: «Реальная демократия через интернет», «Правда о выборах (экзитпулы)» и прочая богатая нищета и грустная радость.

Я конечно отдаю себе отчет в том, что в массе своей тахрирующие не отличаются владением обычной формальной логикой, но все равно решил написать некоторую заметку, чтобы рассказать навальнятам о демократах.

Во-первых, любой проект в сети, призванный показать реальные предпочтения электората, антидемократичен сам по себе. Он не представляет мнение наибольшей части населения страны, не учитывать которое с точки зрения теории современной демократии не только неправильно, но и преступно. Конечно, можно пойти путем греческой практики, когда демократия распространялась только на 5% от алгебраической суммы всех проживающих в полисе горожан (мужчин с определенным возрастным и имущественным уровнем, имеющих право считаться полноценными горожанами и прочее), а остальные считались метеками, женщинами, негорожанами и прочими недоносками. Но эта модель конфликтует с тем, что обычно называют «развитыми демократиями».

Во-вторых, среди «честновыборцев» можно довольно часто встретить людей, которые абсолютно не доверяют результатам выборов, но одновременно безоговорочно верят экзитпулам. Обычно не надо объяснять, что такая позиция характеризует людей с умственными расстройствами разной степени тяжести, но лишний раз это объяснить не будет обременительным. Вполне возможно, что меня читают тупые наваляшки, и им будет полезно взглянуть на себя со стороны.

За помощь в написании этой статьи я выражаю особую благодарность дипломированному психиатру Сергею Дмитриеву. Несмотря на то, что тема клинического страха перед властью до сих пор не раскрыта научным сообществом, он указал на состоятельность проблематики и основные моменты, интересующие современную психиатрию в этом вопросе. Сергей Алексеевич, большое спасибо!

Импириофобия (от лат. imperio – «повелеваю», и др.-греч. φόβος — «страх») – психопатологический симптом, иррациональный страх всего, что связано с властью, властными отношениями и структурами власти. Как и любая фобия – это сильно выраженный упорный навязчивый страх, необратимо обостряющийся в определённых ситуациях и не поддающийся полному логическому объяснению. Следует разделять импириофобию и «империофобию» – в народном языке последняя является крайней неприязнью к имперской форме государственного устройства,  клиническим страхом чаще всего не является и носит риторический характер.

Импириофобия, как и все клинические фобии, может сопутствовать некоторым неврозам, однако она не всегда развивается на фоне каких-либо психических расстройств. Ученые пока не пришли к единому мнению о причинах абстрактных фобий. Известно лишь то, что они всегда являются признаком внутренних конфликтов человека. Причиной импириофобии может оказаться перенесенное в прошлом несчастье, связанное с представителями власти как таковой (милиционер больно толкнул в детстве). Но, с точки зрения психоанализа, не это является причиной импириофобии. По утверждению психоаналитиков, фобия — это следствие психической незащищенности и ощущения опасности, испытанные в детстве, на фоне высокой общей тревожности и низкой стрессоустойчивости организма.

Для выявления импириофобии часто используют тест на тревогу и фобии, так называемую шкалу Занга для самооценки тревоги (ZARS). Согласно бихевиористской теории, общая тревожность может выражаться в актуальных для человека фобиях, а не конкретные фобии являются причинами общей тревожности. Таким образом, импириофобия это общее психопатологическое расстройство, обусловленное неприятными контактами с представителями власти в прошлом, или контактами, трактуемыми как негативные.

Каждый раз, когда публикуют различные рейтинги свободы слова в мире, меня не перестают мучить некоторые вопросы. Во-первых, почему эти карты «свободы слова» повторяют один в один карты «демократии», «инвестиционной привлекательности», «состоятельности государств» и, скажем, «государств, инвестирующих в экономику США». Почему эти карты разные финк-танки воруют друг у друга? Только успевают легенды переписывать, меняют «недемократичность выборов» на «низкий уровень свободы слова» и «невысокий уровень участия в американской экономике». Почему этот плагиат расходится по интернету? Почему в него люди верят? Ссылаются?

Другие вопросы по существу. Например, как это технически выглядит – отсутствие свободы слова в государстве. Ну это я понимаю, что живет в Киншасе, столице Конго, журналист. Написал он несколько некрасивых слов про своего президента Жозефа Кабилу, а с утра пришли ребята в зеленых майках с автоматами, замотали журналиста в ковер, вывезли в пустыню, пальнули пару раз и оставили лежать. Вот это я понимаю – нет свободы слова. А в России?

Если верить маркерам «Репортеров без границ», то свободы слова в России не больше, чем в Конго. Хотя это конечно странно. Свобода слова, как я ее понимаю, это возможность собственнику СМИ самому определять редакторскую политику СМИ, которым он владеет. В этом смысле навязывать собственнику СМИ то, о чем он писать не хочет, это явное нарушение свободы слова. Но я никогда не слышал, чтобы собственники СМИ были недовольны и жаловались на то, что им кто-то указывает писать не так, как они хотят. Кроме явно попирающего свободу слова закона о “равном доступе” партий к СМИ, конечно же.

Последнее время навязчиво продвигается термин «этноспорт», и создаются подозрения в продюсировании этого понятия. Сам термин если не придумал, то развил культуролог-самозванец Алексей Кыласов, об этом он же победоносно и написал в википедии. Однако, рассматривая термин и явление более предметно, можно без труда убедиться в том, что это если не оксюморон, то обессмысленное понятие, рожденное без должного понимания что такое этнос и что такое спорт.

Культуролог-самозванец и хамло Алексей Кыласов зачем-то нарисовал на заборе своей дачи нацистскую свастику

Традиционно считается, что спорт – это организованная по определённым правилам деятельность людей, состоящая в сопоставлении их физических и интеллектуальных способностей, а также подготовка к этой деятельности и межличностные отношения, возникающие в её процессе. Однако это понимание значительно устарело при переходе к информационному обществу постмодерна.

Современный спорт это конвенционное соревнование, изобретенное государствами-нациями. То есть форма доказательства превосходства одной нации над другой, причем не только в физическом и интеллектуальном качестве людей, но и в силе фармакологии, организации, возможностях финансирования. В этом смысле, спортивные дисциплины универсальны и подходят практически для всех держав XIX-XX века: футболом занимаются как в заснеженной Сибири, так и на тропических Гавайях. И в целях доказательства глобального превосходства формировались национальные сборные, которые были верхушкой разветвленной системы рекрутинга спортсменов.

В этом плане спорт – безусловно профессиональная среда. Если в начале олимпийское движение задумывало спорт как систему поощрения физической активности, то сейчас спорт представляет собой нечто абсолютно противоположное. Люди зарабатывают физической активностью деньги, а не получают одни лишь поощрения. Поощрения как таковые не подразумевают контрактов, а в спорте контракт это обычное дело, и основные конфликты в спортивной среде возникают из-за контрактов. Плату же за физическую активность получают и те, кто выиграл, и те, кто проиграл. Это непременный атрибут профессионального спорта – любое участие в спортивных соревнованиях должно оплачиваться.

Замечательный лозунг нового типа (на стыке лозунга и мема) «Партия жуликов и воров» стал в эти выборы очень популярным, и сейчас его можно встреть практически везде в интернете. У меня все не было времени его толком осмыслить, и это время появилось только сейчас.

С ворами все просто. Есть соответствующая статья в уголовном кодексе, есть обывательское понимание воровства и воров. Если человек что-то украл (допустим, бумагу на работе, миллион или, скажем, персональные данные граждан для стахановской подделки подписей в поддержку в промышленных масштабах), его называют вором, иногда судят, иногда называют политзаключенным, но всегда дают моральную оценку его действий. Если голова у лидеров общественного мнения и представителей интеллигенции на месте, конечно, и они отличают добро от зла, а не занимаются борьбой с президентами в особо мелких масштабах в режиме 24/7.

Что же касается жульничества, то тут несколько все сложнее. Жульничество это не уголовная категория, а только этическая. То есть это народная награда, как «народный герой» или «народный артист». Жулик не совершает ничего криминального, но совершает действия за гранью того, что общество на этническом уровне воспринимает как приемлемое.

Есть малоизвестное выражение, которое приписывают Дени Дидро, напрямую связывающая жульничество и понятие свободы:

Рост т.н. «этнического национализма», то есть этнического активизма, связан с сокращением возможностей государства обеспечить устойчивость сложных комплексных идентичностей. Мы называем таких радикалов националистами, хотя таковыми они никогда не являлись, и всего лишь показывают активность травмированной этничности. Собственно, это и так видно, когда «националисты» выходят в этнических одеждах и волчьих шкурах на «русский марш».

Идентичности во всем своем разнообразии – национальные, этнические, профессиональные, расовые, территориальные, общемировые, видовые, договорные, конфессиональные, региональные, (суб)континентальные, гендерные, сословные, классовые, зодиакальные, групповые, стратификационные и многие другие – могут быть условно поделены на естественные и искусственные. Вне зависимости от своей природы они выражаются в функциональных или демонстрационных практиках, призванных либо выполнять какую-то роль в организации этой идентичности, либо подчеркивать принадлежность или лояльность к какой-то группе.

Искусственные идентичности требуют организации, обеспечивающей поддержку этой идентичности. К примеру, если не будет существовать гильдии торговцев, лоббирующей интересы торговцев и попутно воспроизводящей торговский lifestyle, профессиональная (хотя если брать Средневековье – то сословно-профессиональная) идентичность у конкретного торговца будет проявлена слабо. Гильдия создает социальную систему, в рамках которой идентичность воспроизводит сама себя. Аналогичный процесс происходит и с религией. Протестанты первыми разрушили систему воспроизводства религиозной идентичности – Церковь (в католическом и православном понимании – как организацию, а не только как институт). Протестантские страны стояли в первых рядах в процессе отделения церкви от государства, захвате церковного имущества и росту числа атеистов.

Естественные идентичности существуют сами по себе и зависят не от деятельности человека, а от тех признаков, поменять которые человек не способен. Например, человек не может поменять расу. Нет, теоретически и иногда практически можно поменять все, даже расу. Но это сложно. Сложно поменять этническую принадлежность. В большинстве стран на групповом уровне это удается сделать только в третьем поколении (ассимиляция мигрантов или этнических меньшинств дисперсного расселения). Компактно проживающие этнические меньшинства и мигранты вообще, как правило, не поддаются манипуляциям с идентичностью.

Однажды мы с очень близким мне человеком Ксюшей Б. зашли на пятый этаж ТЦ «Галерея» на Лиговском проспекте Санкт-Петербурга чтобы перекусить в обеденный перерыв. Там, как и во многих современных торговых центрах, была большая площадка, заставленная столиками и значительный выбор сетей быстрого питания. Среди различных макдональдсов там в неудачном месте затесалась стойка восточной кухни, где можно было купить хычин, шаверму и прочие восточные блюда. Успехом она не пользовалась, но блюда выглядели свежими и аппетитными. Тогда я и задумался о пищевой аккультурации в современной России.

Вообще что касается пищевого релятивизма русский народ в целом очень открытый и ест что попало. Это приводит к очень интересным парадоксам. Мы их рассматривать не будем, потому что там действуют законы, мне не очень понятные, но к аккультурации отношение имеющие очень опосредованное. Например, Россия – вторая страна, в которой популярным блюдом являются суши, сашими и роллы, хотя явного физического и коммуникативного контакта с носителями японского культурного кода нет. Была в районе 2000-го года какая-то легкая истерия на тему оккупации китайцами и японцами, и ее первых признаков вроде растущего числа заведений азиатской кухни, но она быстро спала. Вполне возможно, что это предвыборное. В Петербурге начали появляться китайские кафе, потом их очень резко вытеснили японские, но ни китайцев, ни японцев, массово ходящих в эти кафе, не наблюдалось, и истерика не переросла в массовый психоз. В Москве, думаю, был тот же процесс. Различные «Две палочки», «Япона-мамы» и другие стилистически восточные сети заняли города и стали объектом пейзажа. Я думаю, основанием была мода на восточное: единоборства, анимэ и прочее. В любом случае, это не аккультурация. Так что рассмотрим только те формы, где был реальный транскультурный контакт и аккультуративные практики. Например, шаурма.

Ларьки с шаурмой (московский этнологизм, в Петербурге – шаверма) открылись в связи с появлением постсоветских мигрантов. Они были дешевы, экономны и повсеместны. Изначально они были рассчитаны на кормежку соотечественников, которые приехали на заработки в Россию. Денег они много не зарабатывали, поэтому шаурма была обычной пищей на обед. Но не все так просто…

Традиционно считается, что высокие интеллектуальные способности человека являются его неоправданным преимуществом, к которому необходимо стремиться, и который необходимо развивать и поддерживать. Это очень распространенная точка зрения среди людей с нормальным интеллектом – от 90 до 110 – которых суммарное большинство. Они не испытывают бремени своего интеллекта и не понимают, о чем говорят.

Я считаю, что высокий интеллект – это экстремум. Людей с интеллектом 140 всего около 0,2%, примерно столько же, сколько и людей с интеллектом 60. И то и другое – это такие формы уродства. Высокому интеллекту сопутствуют целый ворох различных отклонений и заболеваний. Например, перманентные депрессии, неудовлетворенность жизнью, убийственные скуки, осознание, что многие просто не понимают, о чем ты говоришь, головные боли, метеозависимость, суицидальные идеи, неврозы, бессонница, социопатия, склонность к алкоголизму, имморализм, аддиктивность, МДП, иногда паранойя, навязчивый перфекционизм, недооцененность и лютая ненависть к штруделю.

Это только кажется, что высокий IQ – это профит, который позволяет в жизни и профессиональной деятельности. На самом деле это как третья рука. В определенном смысле ее можно под что-то приспособить, но в целом это уродство. Социально выгодное, одобряемое, но все-таки уродство. По этой же причине гордиться высоким интеллектом все равно что гордиться вторым носом или третьим ухом. И уж тем более это не повод для шовенизма, хотя тем, кто высоким интеллектом не обладает, обладание оным кажется признаком крутости.

Настоящие мужчины готовы изменить мир для своей женщины и своих детей, чтобы им жилось в этом мире комфортнее и безопаснее. Настоящие женщины не спят с кем попало, пока мужчины заняты этим скотским и неблагодарным делом.

Настоящие мужчины дарят своим женщинам дорогие подарки и не забирают их после расставания. Настоящие женщины не требуют «компенсаций» и не занимаются секс-инвестированием, поэтому возвращают эти дорогие подарки сами.

Настоящие мужчины тратят все свободные деньги на свою женщину. Настоящие женщины никогда не привыкают к этому, потому что знают, что бывают тяжелые времена, и если они наступят, винят не мужчину, у которого свободных денег стало мало, а себя, за то, что не способны справиться со своими запросами.

Все-таки как важно сохранять трезвую голову при оценке политических событий. Когда запрещали НБП, «эксперты» и прочие политические неудачники кричали, что этого делать нельзя, НБП уйдет в подполье и займется терроризмом. Где эти теракты? Когда мы закрывали ДПНИ, разные политические «аналитики» и прикормленные бездельники гоготали, что национализм радикализуется и уйдет в подполье. Где это подполье? Где этот национализм? Манежную площадь повторить не смогли, а максимум что выдали – жалкие «русские пробежки» в присядку и коллективные фотосессии на Гостином дворе с утра, пока никто не видит, с закрытыми (прыщавыми?) лицами.

С Болотной площадью и проспектом Сахарова все то же самое. Если «эксперты» и «аналитики» тряслись при первом митинге, мне уже было очевидно, что это все краткосрочные игры. Даже элементарная оценка социальной структуры собравшихся позволила утверждать, что ни во что серьезное для общества, власти, инфраструктуры это не выльется. И всем этим «политологам», говорившим о пробуждении страны, о том, что с митингами надо «считаться», что это сила, что это серьезно, что это угроза, думаю, стыдно уже сейчас. Очевидно, что народные болотные массы с кайлом на кремлевскую стену не пойдут. Да что Кремль, до Смольного дойти не могут – ноги мерзнут, и ушедший в пятки страх перед радикальными потенциальными изменениями их не согревает.

Делюсь небольшой политаналитической магией, которой обучают в различного рода школах чародейства и волшебства профильных вузах, и которая недоступна политологам-самоучкам. Никогда не заряжайтесь и не заражайтесь событиями! Любой социальный психолог знает, что когда человек участвует в событии, у него напрочь срывает калибровку и его чувство собственного соучастия в событии развивается до галактических масштабов.  Я всегда следовал этому принципу, и как подобает конфликтологу, кризисные прогнозы у меня получались особенно удачно, потому что я не подвергался перекалибровке и не страдал переоценкой. Плюс опыт, конечно же. А опыт подсказывает, что протестная энергетика – это очень сильное колдунство ограниченного радиуса поражения, оно действует только на расстоянии вытянутой руки, даже до соседнего двора не долетает.